„Hier, halte fest!“
Vor fünf Minuten habe ich das hundertste Mal seine Hände mit Desinfektionsmittel eingerieben. Sie beginnen zu jucken, sobald sie trocken sind. Und ich reibe sie. Reibe sie und bin genervt. Und bin böse auf sie…
„Ich habe schon…“
„Teuerster, du musst nichts kommentieren. Behandele einfach deine Hände und lass uns zu Mittag essen gehen.“
Sie ist felsenfest. Fest wie ein Felsen. Wissen Sie, ein solch einsamer Felsen, auf dem kein Grashalm wächst. Und sie steht zwischen Bergen, die bewachsen sind von Pflanzenschönheiten, zertretenen Pfaden wilder Tiere und bedeckt von trüben Nebeln. Und da ist sie, leer und stolz. Man kann nicht sagen, wie sie hier her kam. Sie ist immer die Erste. Und immer in Opposition.
Ich behandele leise meine Hände mit dem Desinfektionsmittel und gehe strebsam in die Kantine.
„Mein Lieber, ich denke, wir werden dieses uns unangenehme Thema nicht anschneiden. Wir haben bereits alles beraten, und ich warte darauf, dass du alles bedingungslos ausführen wirst, was wir vereinbart haben. Wie du verstehst…“
„Emmi…“, beginne ich, doch sie unterbricht mich wieder. Sie nähert sich mir und gibt mir Einweghandschuhe, mir zunickend, dass ich diese anziehen soll.
„Ich weiß, was du mir sagen willst. Und du sollst mir nicht sagen, dass ich zu gefühlvoll bin. Verstehe, die Bakterien umgeben uns von überall. Während du zum Tisch gingst, hast du mindestens drei Gegenstände berührt und hast mindestens zwei Türklinken angefasst.“
„Aber Emmi“, ich ziehe die Handschuhe an und warte, wann man mir das Mittagessen reicht, „wir befinden uns in einem öffentlichen Haus und nicht auf seinem geschlossenen, bewachten Territorium. Von welchen Bakterien und welcher Vorsicht kann hier die Rede sein?“, ich bemühe mich, ruhig zu sprechen und bedacht, doch ich fühle, dass mit jeder Minute es in meinem Inneren immer mehr und mehr brodelt.
„Um sich eine Infektion einzufangen, benötigt man nur wenig Kontakt mit dem Träger…“
„Welcher? Welcher Träger?“, unterbreche ich sie.
„Nun, weißt du Teurer. Ein Träger von Bakterien kann auch ein Insekt sein. Ich hörte, dass die Infektionen auch durch den Wind übertragen werden können…“
„Meinst du es ernst?“, ich blicke sie an, ohne zu blinzeln, in der Hoffnung, dass sie Witze macht.
„Ganz und gar. Ich möchte lange leben. Glücklich. Ohne irgendeinen Störfaktor für mein seelisches oder körperliches Heil. Deswegen habe ich beschlossen…“
Ich lenkte mich für eine Minute davon ab, was sie sprach, betrachtete den wunderbaren Steak, den mir Elsa gebracht hatte, die einzige Bedienung unseres Hauses.
„Hörst du mich, Jack?“
„Ja, verzeih. Ich höre“, ich wollte nicht in ihre Worte eindringen, weil ich in Gedanken bei dem Vergnügen des Verspeisens eines aromatischen Stückes Fleisches, das vor mir lag, war.
„Ich sage, ich habe beschlossen, und nun werden wir in verschiedenen Zimmern schlafen…Unsere Treffen, du verstehst, unser Sex, wird nun maximal geschützt sein…So wie alle anderen Kontakte…“, beendete Emmi leise ihre Rede, und fuhr damit fort, das Fleisch mit dem Messer akkurat zu zerschneiden, in dem sie es mit einer Gabel in der anderen Hand fest hielt.
„Wie geschützt? In welcher Form? Mit Masken?“, ich traute meinen Ohren nicht, erstarrte mit der Gabel in der Hand, das Fleischstück immer noch nicht zu meinem Mund führend.
„Alles wahr, mein Lieber. In Masken. Mit Handschuhen. Mit einem negativen Test auf COVID:
„Nein. Du sprichst wirr. Du bist ganz wirr geworden, Teure. Hast sie nicht mehr alle“, ich wollte mich kneifen. Können Menschen wirklich so verrückt sein?
Da erinnerte ich mich, wie ich Emmi kennen lernte. Ich erinnere mich, dass ich meinen Wocheneinkauf machte und den Wagen zu meinem parkenden Auto schob, als sie plötzlich meinen Weg kreuzte. Müde und gereizt. Die Haare waren zerzaust, die Wimperntusche verschwommen, die Kleidung nass vom Schweiß. Sie erklärte mir eilig etwas über den Autofahrer, dessen Auto irgendwo auf der Straße kaputt gegangen war und er sie nicht rechtzeitig erreichte. Sie stünde hier alleine mit den Einkäufen, tausend Meilen vom Haus entfernt. Sie sei verwirrt, voller Sorge und ihr Handy funktioniere nicht. Sie redete und redete und ich dachte nur darüber nach, dass ich sie in meinem Bett haben wollte um Liebe mit ihr zu machen. So sehr beeindruckte mich ihre Verwirrtheit (ich habe schon damals verstanden, dass bei ihr alles in Schubladen sortiert war): von dem zerzausten Haar, dem verschwundenem Fahrer, den Schachteln mit den Einkäufen bis zum Aroma ihres Parfums, das vermischt war mit den Gerüchen ihres verschwitzen Körpers, das mich so verrückt machte.
Ich saß ihr gegenüber und wusste nicht, was ich sagen sollte. Der Steak wurde kalt und verlor kontinuierlich seine Anziehungskraft. Ich verstand absolut nicht, wie ich auf das Geschehene reagieren sollte, entschuldigte mich und sagte, ich würde später im Büro essen.
Dann stieg ich ins Büro und arbeitete bis spät in die Nacht.
Als ich in unser gemeinsames Schlafzimmer hinabstieg, war die Tür verschlossen. Neben der Eingangstür auf der Schublade entdeckt ich einen Zettel: „Ich habe befohlen, dein Bett im Gästezimmer zu machen. Über unsere Treffen werde ich dir im Vorhinein schreiben. Gute Nacht.“
***
„Ich habe dir verboten, dich mit den Wilsons zu treffen, Jack“, die Ehefrau zog den Morgenrock an und stand mit dem Rücken zu mir.
„Müssen wir unbedingt jetzt darüber sprechen, Teure?“ Ich verstand nicht, wie in diese lieblichen Kopf so viel Müll sein konnte. Und ich, wissend, dass ich keine Antwort finde, schob diese Gedanken von mir fort und bestaunte ihren perfekten Körper.
„Du hast letzte Woche Majkel gesehen. Warum hast du mir nicht darüber erzählt?“
„Emmi, die Quarantäne ist längst vorüber…Du weißt, dass die Begrenzungen in der Stadt aufgehoben sind. Ich kann wohl meinen besten Freund treffen?“, fragte ich und bemühte mich die Gereiztheit in meinem Hals zurückzuhalten.
„Nein, Jack“, sie kämmte sich die Haare und wackelte leicht nach rechts und nach links. Solche Bewegungen, sagte sie, helfen ihr dabei, ihre schlummernde Lymphe zu wecken, „seine Frau hatte den Virus und du weißt das. Ich las, dass die Wissenschaftler es bisher nicht bewiesen haben, dass eine vollkommene Genesung möglich ist. Deswegen Jack, können sie alle noch virulent sein.“
„Oh nein, Teure, fahre nicht fort. Stellen wir uns wieder auf den selben Gleis?“
„Ich spreche ernst mit dir“, Emmi biss sich auf die Lippen und hörte auf zu wackeln, „wenn du das Verhältnis mit diesen Menschen nicht beendest, werde ich…“, sie unterbrach sich für einen Moment, „werde ich…“
Ich schwieg…
Von dem Moment der Aufhebung der Quarantäne, verwandelte sich mein Leben in irgendeinen schlecht aufgenommenen Film, eines unbegabten Regisseurs. Emmi wurde aus einer mir nahen und erwünschten Ehefrau, von Tag zu Tag zu jemanden, der Präventivmaßnahmen hegte von allen möglichen Arten einer Infektion. Unser Stundenplan für die Treffen mit Freunden wurde von ihr bewacht. Tägliche Tests auf Infektionen. Eine totale Begrenzung von Beziehungen…
Ich fühlte, dass ich wahnsinnig wurde.
Ich sammelte noch am selben Tag meine Sachen und fuhr in die Mietwohnung.
Nach einer Woche bekam ich einen Brief:
„Teuerster Jack. Ich habe beschlossen, die Scheidung einzureichen, da ich bald heiraten werde. Ich denke das Verteilen des Eigentums ist kein Problem, da wir ja einen guten Ehe-Vertrag vereinbart haben. Wenn es dich interessiert, dann wird mein neuer Mann Haumea, Version 5.0. sein. Das ist die beste Version des vor kurzem herausgegebenen Eheersatzes „The best spouse“, das funktional alles das ersetzen, was du mir gabst, Jack: emotionale Unterstützung, sexuelle Befriedigung und sogar materielle Fürsorge (es erlaubt, an den besten amerikanischen Aktien zu verdienen).
Ach, ja, ich habe vergessen das aller wichtigste hinzu zu fügen – Haumea ist ganz ungefährlich.
Nun bin ich beruhigt, was meine Zukunft angeht.
Ich wünsche dir Erfolg, Jack.
In Liebe, Emmi.“
Лайли Эдиге
БЕЗОПАСНЫЙ МУЖ
– Вот, держи!
Пять минут назад я в сотый раз за последний час облил руки санитайзером. Они начинают чесаться, как только высыхают. И я их чешу. Чешу и нервничаю. И злюсь на неё…
– Я уже…
– Не надо ничего комментировать, дорогой. Просто обработай руки, и мы пойдем обедать!
Она непреклонна. Непреклонна как скала. Такая знаете, одинокая отвесная скала, на которой не растет ни единой травинки. И стоит она между гор, заросших хвойными красавицами, истоптанных тропами диковинных животных и покрытых густыми туманами. И вот в таком месте вдруг она – пустая и гордая. Непонятно как здесь очутившаяся. Всегда правая. И всегда в оппозиции.
Я молча обрабатываю руки и покорно иду в столовую.
– Милый, я думаю, мы не будем снова касаться этой неприятной для нас обоих темы. Мы уже обсудили, и я жду, что ты будешь беспрекословно выполнять то, о чем мы с тобой условились. Как ты понимаешь…
– Эмми…- начинаю было я, но она меня опять перебивает. Она подходит ко мне и дает в руки одноразовые перчатки, кивая, чтобы я их надел.
– Я знаю, что ты хочешь мне сказать! И не нужно говорить мне, что я чересчур впечатлительна, или что это не стоит „выеденного яйца“! Пойми: бактерии окружают нас повсюду! Пока ты шел к столу, ты потрогал как минимум три предмета и коснулся ручек как минимум двух дверей!
– Но, Эмми, – я натягиваю на руки перчатки и жду, когда подадут ужин, – мы с тобой находимся в частном доме на закрытой и охраняемой территории. О каких бактериях и о какой предосторожности может идти речь? – я пытаюсь говорить спокойно и вразумительно, но чувствую, что с каждой минутой внутри меня что-то вскипает все больше и больше.
– Для того, чтобы подхватить инфекцию достаточно малого контакта с носителем…
– Каким? Каким носителем? – перебиваю я её.
– Ну знаешь, милый. Переносчиком бактерий может быть и насекомое. Я слышала, что инфекции могут перемещаться по ветру…
– Ты сейчас серьезно? – я смотрю на нее, не мигая, надеясь, что она шутит.
– Вполне. Я настроена прожить эту жизнь долго. Счастливо. И без какого-либо ущерба своему духовному и телесному здоровью. Поэтому я решила…
Я на минуту отвлёкся от того, что она говорила, заглядевшись на чудесный стейк, который мне принесла Эльза – наша единственная допущенная в дом служанка.
– Ты слышишь меня, Джек?
– Да, извини. Я слушаю, – я не хотел вникать в её слова, потому что уже мысленно был в предвкушении скорого удовольствия от ароматного куска мяса перед собой.
– Я говорю, что я решила, и теперь мы будем спать с тобой… в разных спальнях. Наши встречи, ну ты понимаешь – наш секс – теперь будет максимально защищенным… Как и все другие контакты… – заключила Эмми спокойно, продолжая во время заготовленной заранее, как виделось мне, речи, аккуратно разделять мясо ножом, придерживая его вилкой в другой руке.
– Как защищенным? Каким образом? В масках? – я, не веря своим ушам, застыл с вилкой в руке, так и не донеся вожделенного куска до рта.
– Всё верно, милый. В масках. В перчатках. С предварительным тестом на COVID.
– Да, нет! Ты бредишь! Ты сбрендила, дорогая! Слетела с катушек! – я хотел ущипнуть себя. Реально, может так люди сходят с ума?
Я вдруг вспомнил, как я познакомился с Эмми. Помню, что закупился на неделю вперед в Волмарте, и тащил тележку к своему припаркованному на стоянке автомобилю, как вдруг дорогу мне преграждает она. Усталая и раздраженная. Волосы рассыпаны по плечам, тушь потекла, и одежда взмокла от жары и проступившего пота. Она что-то спешно объясняла мне о водителе, машина которого сломалась где-то по дороге и он не приехал к ней вовремя. Что она здесь с покупками одна, в тысяче миль от дома. Что растеряна, обеспокоена, и телефон разрядился. Она говорила и говорила, а я думал только о том, что безумно хочу уложить ее в постель, и прямо сейчас заняться с ней любовью. Так возбудила меня ее растерянность и непривычная (я уже тогда понимал, что у нее все разложено обычно по полочкам)– её непривычная ей самой расхлябанность во всем: от взъерошенных волос, пропавшего водителя, коробок с покупками до дурманящего, сводившего меня с ума аромата дорогих духов, смешанных с запахом ее разгоряченного вспотевшего тела.
Я сидел напротив, не зная, что сказать. Стейк предательски остывал и стремительно терял свою привлекательность. Я совершенно не понимал, как мне реагировать на случившееся, и извинившись, сказал, что поужинаю позднее в кабинете.
Затем я поднялся наверх и работал там, закончив далеко за полночь.
Когда я спустился в нашу общую спальню, дверь была заперта. Рядом со входом на тумбочке я увидел записку: «Я велела приготовить твою постель в комнате для гостей. О встречах я буду писать тебе заранее. Спокойной ночи».
***
– Я запретила тебе встречаться с Вилсонами, Джек!– жена надевала пеньюар, стоя ко мне спиной.
– Нам обязательно сейчас говорить об этом, дорогая? – я не понимал, как в такой милой голове могло быть столько мусора. И зная, что ответа не найду, просто откидывал эти мысли, любуясь её точенным, совершенным телом.
– На прошлой неделе ты виделся с Майклом. Почему ты не сказал мне об этом?
– Эмми, карантин давно окончен… Ты знаешь, что на всё в городе сняты ограничения. Могу же я встретиться с лучшим другом? – спросил я, стараясь сдержать подступающее к горлу раздражение.
– Нет, Джек, – она расчесывала волосы, слегка раскачиваясь вправо и влево. Такие движения, говорила она, помогают запустить её «дремлющую лимфу», – его жена переболела вирусом, и ты об этом прекрасно знаешь. Я читала, что учеными пока не доказано, что полное излечение возможно. Поэтому, Джек, они все еще могут быть заразны!
– Ооо нет, дорогая, не продолжай! Мы опять встаем на те же рельсы?
– Я говорю с тобой серьезно, – Эмми поджала губы, и перестала раскачиваться, – если ты не прекратишь общение с этими людьми, я … – она на мгновение прервалась, – я буду вынуждена…
Я молчал…
С момента отмены карантина, моя жизнь постепенно превращалась в какой-то плохо снятый фильм бездарного режиссера-самоучки. Эмми из прелестной и до сих пор желанной мне женщины, с каждым днем становилась просто одержимой превентивными мерами защиты от всех видов инфекций. Наши расписанные по календарю встречи в средствах защиты. Почти еженедельные тесты на наличие патогенных тел микроорганизмов. Тотальное ограничение общения…
Я чувствовал, что теперь я схожу с ума!
Я собрал свои вещи и в тот же день съехал на съемную квартиру.
Неделю спустя я получил письмо:
«Дорогой, Джек. Я решила подать на развод в связи с моим скорым замужеством. Думаю, что раздел имущества – не проблема, поскольку мы заключили неплохой брачный контракт.
Если тебе интересно, то моим новым избранником стал Haumea, версия 5.0. Эта лучшая версия из ныне созданных супружеских приложений “The best spouse”, которое функционально в превосходной степени заменяет все то, что ты давал мне, Джек: и эмоциональную поддержку, и сексуальное удовлетворение и даже материальную составляющую (приложение позволяет зарабатывать на котировках акций лучших американских компаний).
А да, забыла добавить самое главное – Haumea совершенно безопасен!
Теперь я спокойна за свое будущее.
Удачи тебе, Джек.
С любовью, Эмми».
Рассказ «Димка»
Лето. Жара. Градусов под тридцать только в тени под деревьями. А на солнцепёке – так все сорок.
«Я бездельник, у-у-у, мама, мама! Я бездельник у-у-у, у-у-у!», – надрывается из окна общежития напротив нашей хрущевки редкий по тем временам кассетник, обладатель которого перекупщик, или как говорили тогда, спекулянт, армянин дядя Алик считался человеком успешным, продвинутым для конца 80-х. Он гонял запрещенные видеки в полуофициальном видеосалоне, расположенном с торца общежития, промышлял перепродажей модной фарцованной джинсы и жвачки. А также вот таким образом создавал атмосферу. Музыка орала как подорванная, заполняя собой все близлежащие дворы и закоулки – «Ю май хат, Ю май соул»…
Перестройка. Времена горбачевской свободы и «гласности». И такого беззаботного полуголодного детства.
Чумазые, свободные от родительской опеки и какого-то маломальского надзора, ребята с утра бежали к речке купаться. Это была и не речка вовсе, так – водохранилище. Но их этот географический факт мало интересовал. Главное, что воды было много – можно было купаться. Загорать. Даже раки там водились.
Сбор на речку выглядел таким образом: первым за Димкой заходил Руслан. Он жил на пятом этаже, Димка – на четвертом. Затем они вдвоём спускались до второго этажа и отпрашивали Ляльку – соседскую хоть и девчонку, но своего в доску человека. Как никак вместе выросли. С детсада вместе. Потом они топали до последнего пятого подъезда их дома – за Лёхой.
– Салам! Можно Лялька у тебя в туалет сходит? Приспичило ей, – Лялька, красная, стоит виновато опустив глаза вниз, но совершенно без сил сдержаться или бежать назад к себе, так хочется по-маленькому. Пролетает мышкой в туалет, под одобрительный кивок Лёхиного папаши. Он стоит в трусах, улыбается, даже не пытаясь как-то прикрыть свой срамной вид. Лялька закрывает нос пальцами, чтобы не дышать, туалет так себе: чистота у Лёхи дома в дефиците.
Они выскакивают с криками и радостными улюлюкиваниями на улицу – свобода! Галопом бегут к речке через ближайшую школу. Димка плетётся в самом конце – он тащит пластмассовую продуктовую сумку, в которую Лялька заранее уложила плед, чай с сахаром в трехлитровой банке и полбулки хлеба. Ближе к речке поравнявшись, идут вместе.
– Вчера я видел пацанов из восьмого «Б». На рамсы зовут нас. Там у Сакена косого, брат его младший от нашего Витюхи по полной получил. Девчонку на дискотеке не поделили что ли… – сказал Руслан, непонимающе пожав плечами, – придётся пойти на стрелку.
– Да, из-за Насти они. Красотка еще та! – мечтательно прикрыв глаза, ответил ему Димка и почему-то высунул язык.
– Да какая она красотка, – громко перебив, вмешалась Лялька. – Она уже и волосы перекисью высвечивает и помада эта красная, фу – безвкусица! И вообще, она уже пропащая. Мне ее подруга Танька сказала, что эта Настька целовалась с десятиклассником Вовкой Архиповым. А может и вообще со всем десятым «Б» перецеловалась по кругу. Они там в бутылочку что ли играли…
– Ты серьезно? – пацаны, притихнув, взглянули на Ляльку с нескрываемым восторгом.
– Да! А что? Чего вы так обрадовались? – возмущенно вскипая, продолжала Лялька. – пропащая она и падшая … женщина! – театрально завершила она.
Пацаны замолчали. Но по глазам и переглядываниям можно было понять, что тема целованной девчонки из параллельного класса ох как интересна, но вслух ничего не сказали.
Лялька обиделась. Всю дорогу до речки она не проронила ни слова.
***
Осень вовсю уже стучалась в окна квартир реденьким дождем. С утра легкий морозец прихватывал маленькие лужи возле дорог, красиво обрамляя их узорчатыми как кружева оборками. По утрам ребята, когда шли по еще темным улицам в школу, не выспавшиеся, молчали и ежились под тонкими плащами. Стараясь прижиматься к друг другу ближе, добегали до яркого крыльца школы. Раздавалось и тут же застывало в воздухе гулкое карканье оголтелых ворон, которые кружились над школой, в только им ведомом, а со стороны – совершенно бесцельном и хаотическом танце.
Димка рос пацаном красивым. Нравился многим девчонкам в классе и во дворе. Ляльке он тоже нравился. Но они дружили с детского садика, и, конечно, Димка совсем не видел в ней какую-то там особенную для мечтаний подростка девчонку.
– Я вчера целовался с Настей, – сказал он как бы невзначай на уроке русского. Училка, услышав его шепот, сделала укоряющий жест рукой в их с Лялькой сторону.
Лялька, покраснев, задышала тяжело и грузно.
– И как? – она почти прошипела в ответ Димке.
– Не знаю…не очень как-то. Там знаешь, язык участвует. Бееее, короче – прошептал ей в ответ Димка. – И потом ты знаешь, она так неприятно пахла – духами что ли. Дзинтерс, она сказала. Я чуть не задохнулся. Короче, мне не понравилось.
– Гапаров, Ушакова – вы сейчас выйдете из класса! Хватит там перешептываться! – учительница строго взглянула на обоих, подойдя ближе к их парте и стукнув указкой по столу. – Гапаров к доске!
Димке пришлось идти к доске и писать под диктовку предложения с проверкой правописания частиц «НЕ» и «НИ».
Лялька сидела счастливая и задумчивая до конца уроков.
***
К новогодней дискотеке Лялька начала подготовку недели за две до начала.
Во-первых, ей удалось уговорить мамку отдать ей на перешивку свою старую юбку. «Делай с ней, что хочешь – только отвяжись!» – равнодушно бросила мать счастливой Ляльке. Недолго думая, та мелом в точности по ранее сделанным швам, сделала метки по своим размерам на распоротых частях переда и зада. Немного укоротила и подживулькала снизу. Теперь оставалось только аккуратно прострочить их на смазанной маслом старой, но верно работавшей пятый десяток швейной машинке. Юбка готова. Красота!
Затем она уговорила соседку Юльку одолжить ей ярко синюю блузку с блестками. Здесь не обошлось без подкупа – пришлось пообещать дать ей надеть свою заколку пушок. Он был классный, ярко алый, блестящий и такой крутой, что Лялька аж зажмуривалась от счастья обладать такой умопомрачительной красотой! Нужно было гладко-гладко собрать волосы в высокий хвост и скрутить его в тугую дульку, а сверху на нее надеть этот пушок. Он обязательно должен располагаться на самой верхушке, и тогда уж обеспечено было стать самой главной девчонкой на вечеринке! Жалко было давать его Юльке даже не вечер: как пить дать – испортит. Но что же делать, раз пообещала. Благо, ее дискотека только на следующей неделе. Сейчас же для Ляльки все имело значение и ценность – нужно было прийти на праздник при полном параде.
В нужный день она с нетерпением ждала ребят возле двери своей квартиры. В прихожей затрезвонил телефон.
– Алло, Лялька? Увидимся в школе! Мы с пацанами уже ушли. Иди сама! – Лёха с Русланом позвонили ей сообщить, что все они в том числе и Димка уже давно убежали в школу. Ну или куда-то туда, Лялька толком не поняла.
В холле школы стояли уже подвыпившие учитель математики Игорь Борисович и завуч школы Татьяна Петровна. Улыбаясь входившим, они просили раздеться в гардеробной и спускаться вниз в столовую на дискотеку. Подёргиваясь, они нелепо топтались на месте под звуки гремевшей где-то внизу музыки, от которой, казалось, трясло все стены школы и портреты великих, которые могли вот-вот свалиться со стен на пол.
Лялька спустилась в столовку. Посреди зала стояла высокая, бедно украшенная елка, смотревшаяся скорее жалостливо, чем празднично. На окна были наклеены аккуратно вырезанные на салфетках снежинки и снеговики. Потолок был весь в тут и там налепленным на вату дождиком.
– Он здесь! – подбежала и схватила ее за руку разгоряченная танцами Светка.
– Кто он? – спросила ее Лялька.
– Как кто? Димка твой
– Почему он мой? – недовольно поежившись, парировала Лялька, – он совсем даже и не мой.
– Ладно врать – я же знаю, что ты в него втюрилась. Мне-то не чеши, – не успокаивалась подружка. – Они с пацанами куда-то во двор школы пошли. Что они там делать будут, как думаешь?
– Не знаю даже, – беспокойно ответила Лялька, – может пойдем посмотрим?
Они побежали на улицу, накинув сверху только куртки без шапок и перчаток. Лялька издалека признала ярко желтую куртку Руслана. Значит, где-то рядом должен быть и Димка с Лехой.
– Ребята, все в порядке? – подбежала к Руслану Лялька.
– Девчонки, идите на дискотеку. Здесь вам не нужно оставаться, – как-то странно, глядя в сторону сказал Руслан Ляльке. От него за версту несло спиртом.
Лялька пожала плечами, и они ушли со Светкой назад в школу.
На дискотеке пацаны так и не появились. Лялька сначала долго ждала их, огладывалась по сторонам и все смотрела в сторону входной двери в столовку. Потом смирилась и просто танцевала. За ней весь вечер долго и томно, стоя возле стены, наблюдал мальчик из параллельного класса. К концу дискотеки он решился и подошел пригласить на медленный танец. Лялька никогда до этого не танцевавшая медленный танец от растерянности не знала, куда деть руки, и даже обрадовалась, когда этот незнакомый мальчик уверенно положил их себе на плечи. Непривычно.
Они дотанцевали медляк, и мальчик, которого звали Гоша, прижавшись головой к Лялькину уху, громко прокричал:
– Давай дружить! Ты мне давно нравишься!
Лялька от радости вся покраснела, и сама, не ожидая от себя, кивнула головой.
***
Гоша стал провожать Ляльку домой со школы, и их постоянный ритуал возвращаться с мальчишками из школы вместе нарушился.
Однажды почти уже возле дома, попрощавшись с Гошей, Лялька вдруг встретила Димку.
– Ты так изменилась, – бросил он ей неожиданно. – Все с этим мутным трешься, – его глаза, глядевшие исподлобья блестели и смотрели прямо Ляльке в глаза, будто он хотел прожечь ее своим взглядом.
– Да. А что? – независимо и как-то гордо даже ответила Лялька. – Я взрослая уже. С кем хочу, с тем и дружу! Как и ты в общем-то.
Она вытянулась за этот учебный год. И как-то вдруг для себя обнаружила, что стала нравиться мальчикам, и даже тем, что гораздо старше. Новое пальто красивого терракотового цвета с отложным воротником, которое ее отец смог с трудом выбить через знакомых по блату, сидело на вытянувшейся фигурке как влитое. И прическа с завитой и уложенной горкой слегка в сторону, по последней моде челкой придавало ее лицу такую неуместную взрослость, что еще больше подчеркивало то, что Лялька была еще по сути девчонкой.
– Лялька, – замялся Димка, – но ведь мы же друзья все еще?
Она взглянула на него и опустила глаза.
– Конечно. Почему ты спрашиваешь?
– Но зачем тебе он? Он глупый и высокомерный…гусь, – Димка с неохотой говорил о Гоше, как о чем-то неодушевленном и опасном. – И потом ты можешь найти и получше…парня.
– Куда вы подевались тогда на дискотеке? – спросила она неожиданно.
Димка молчал.
– Ну, как тебе сказать… Мы выпили тогда. Видимо, перебрали. Нас тогда завуч в школу не пустила. Пришлось домой идти. И от мамки тогда влетело… – вздохнул Димка.
– Ну и зря! Я была такая красивая. Так готовилась. Думала, мы все вместе будем отмечать. С ребятами. С тобой… – Лялька замялась и притихла. Розовый румянец покрыл ее щеки, и весь ее вид – цветущий, нежный – делал с ним что-то необыкновенное. Димка осознал, что никогда до этого не видел Ляльку такой красивой.
Он подошел к ней и крепко обняв, прильнул к губам. Лялька зажмурилась, но не оттолкнула. А лишь крепче прижалась к нему, не веря, что все происходит с ней наяву.
***
Теперь все дни Лялька с Димкой проводили вместе. Это ужасно мешало учёбе и злило родителей обоих влюбленных, но подростки не хотели думать об этом. Они часто сбегали вместе с уроков, и когда какой-то из учителей спрашивал на уроке: «А где Ушакова?», весь класс хором кричал в ответ: «С Гапаровыыыыммм!». Молодые упивались первой любовью и свободой, которую она дарила.
Наступило лето. Последнее лето перед выпускным десятым классом. Ребята почти все дни пропадали на речке, беря с собой за компанию Руслана и Лёху. При этом практически всегда оставаясь то там, то тут вдвоем, убегали от них. Им хотелось в эти моменты быть только вместе. Странно, но практически никогда скучно от этого не становилось.
Лялька читала Димке стихи Цветаевой, Есенина, Блока. Димка же, совсем не понимая их, да и особо не любя, слушал, не перебивая. Наверное, ему просто нравилось смотреть на Ляльку, такую манящую, одухотворенную что ли, всегда покрывавшуюся в эти моменты густым румянцем и чуть заметной испариной в области висков. Димка тогда останавливал ее, поправляя непокорные вьющиеся кудри рукой, и прижимая ее к себе, целовал, не давая закончить красивые и такие непонятные стихи…
Десятый класс пролетел, как один день. И крепнущая день ото дня влюбленность каким-то волшебным образом помогла им подготовиться и успешно сдать выпускные экзамены. Лялька помогала Димке с русским, литературой и английским. Димка – ей в точных науках. Вместе решили поступать в Горный Университет в Москву, у которого со школой была договоренность на предоставление студентов.
– Я не поеду с тобой, – после выпускного в слезах и непрекращающихся рыданиях, сказала Лялька.
– Что случилось? Почему?
– Меня отец не отпускает. Говорит, нечего тебе девке делать в этой столице. Пропадешь там.
– Но ведь ты со мной едешь? – закричал Димка от возмущения, – почему же он тебя не отпускает?!
– Я не знаю, Дим. Поговори с ним!
Отец Ляльки даже слушать не стал невнятные и неуверенные доводы. Долгие споры, слезы, уговоры и шантажи не дали своих результатов – Ляльке запретили ехать в столицу.
Димка уехал в конце августа.
В сентябре после череды дней недомоганий и обмороков Лялька, придя к врачу в районную поликлинику, с удивлением обнаружила четвертую неделю беременности.
Малыш родился в начале мая. Лялька, не найдя поддержки ни у родных, ни у отца ребенка, приняла предложение и вышла замуж за Лёху.
Димка по завершении вуза уехал на крайний север по контракту. Больше они не виделись.
Сына назвали Дмитрием.
Скворечник
Та зима была щедра на снег.
В самом начале декабря после томительно-долгих дождливых осенних месяцев, когда уже начинало казаться, что весь мир промок насквозь до самой неприметной, необозначенной на карте улочки, лить вдруг перестало. Пару дней голые мокрые деревья стояли истуканами, грозя обрушиться на дорогу и завалить всё своими деревянными сучьями. А посеревшие дома, глядевшие наружу огромными глазницами темных окон, пугали и отталкивали почти до самой темноты, пока в них не начинали зажигаться вечерние огни. Рано утром в воскресенье наконец-то пошел снег.
Он пошел сразу большими хлопьями, легкими, пушистыми, и шел так почти сплошной стеной и всё воскресенье, и понедельник, захватив и начало следующей недели. Успокоилось все только к четвергу. Вдруг стало тихо, светло и очень торжественно.
Сания до сих пор помнила этот день отчетливо. Когда она закрывала глаза, то в воспоминаниях всплывала сразу поляна, вся сплошь покрытая снегом. Он искрился, слепил глаза так, что они до краев наполнялись слезами…
В последние дни каникул Сания где-то подхватила корь. Ее сразу отделили от всех детей, уложив за перегородкой в виде старого шкафа. Температура то падала, то поднималась, тело зудело, и очень больно было смотреть на ослепительно яркий свет лампочки, одиноко висевшей над потолком и скудно освещавшей их небольшой дом, состоявший, собственно, из двух комнат. Детей было шестеро выживших, двое скончались при родах.
Ее мать, по сути, добрая, молчаливая, неграмотная женщина, всю жизнь работавшая на селе, вырастила их, ни разу не скорбя на судьбу. Она умело управлялась хозяйством, состоявшим из лошадей, нескольких баранов и пары коров. Санию мать жалела. Старалась беречь от тяжелой домашней работы, та в ответ была предана матери, всегда делилась с ней мыслями и переживаниями. Отец, прошедший рядовым в Великую отечественную до Берлина, и оттуда переброшенный в Японию на вторую мировую, придя домой живым, сразу пошел работать на шахту. Ни разу ни словом не упоминал он ужасов войны, и только ночами еще много лет вскрикивал, просыпаясь в поту от снившихся кошмаров. Самым страшным ругательством, срывавшимся с его уст в порывах гнева, было слово «фашист»…
Сания болела уже третью неделю, и когда изредка заходила сельский врач, вздыхавшая на «неприемлемые условия содержания больного ребенка», девочка украдкой спрашивала: «Тәте[1], я могу уже пойти в школу?». Врач, отрицательно поведя головой, заверяла лежать еще хотя бы недельку-другую до полного выздоровления. Сания не успокаивалась. Уроки в школе уже давно начались: ей становилось невыносимо оттого, что она пропускает, казалось, что она никак не сможет догнать потом своих одноклассников. Не зная ни слова по-русски при поступлении в начальную школу, ей приходилось зубрить все в двойную силу, чтобы достичь того, что легко удавалось менее способным одноклассникам. И оттого, любой пробел в знаниях восполнялся потом сверхусилиями. Любой проигрыш в виде двойки и даже тройки больно бил по самолюбию…
Не сказав матери, тайком, еще не выздоровевшая, с легкой одышкой и холодным лбом, Сания, наскоро одевшись и схватив ранец, пустилась наутек со старшей сестрой и братьями в школу. Радости ее не было предела: она снова училась! Школьная смена пролетела стремительно, и голодный желудок призывно взывал что-то перекусить. Сания поспешила домой одна, не дождавшись своих братьев и сестры.
Дорога домой была тяжелая, в гору – «на пикете» – так они называли то место на возвышенности, где стоял их старый дом. Приходилось идти то полем, местами лесом, но почти везде дорога была извилистой, грязной. По той плодородной и темной земле, что казалось, сунь палку в землю – и та прорастет. Местность вокруг была сама сказка: причудливые горы и леса обрамляли округу и воздух, богатый, густой, наполненный травами, казалось, входил в легкие и оставался там навсегда…
Сания шла с трудом. Помимо ранца, она тащила домой скворечник. Его сделали на уроке труда мальчишки, и потом оказалось, что он никому не нужен. Сания решила обрадовать мать: идея-то верная – птиц в округе много, пусть кормятся, поют. «Прибьем его к столбу рядом с домом», – решила Сания и взяла с собой тяжелую поклажу.
Шлось тяжело. Глаза все еще не могли привыкнуть к дневному свету: они слезились, но Сания старалась укрывать их от прямых лучей, идти под той малой тенью, что давали зимой скелеты голых деревьев.
Вдруг неожиданно она увидела перед собой ватагу ребятишек славянской внешности. Сания резко остановилась, не мигая глядя на пацанов, в мгновение окруживших её, и довольно озиравшихся по сторонам с легкими ухмылками на губах. Они явно замышляли неладное. Вообще-то никто в их деревне старался не ходить в одиночку: было опасно. Дети, видя давнюю вражду между взрослыми: а в их краях русские не любили казахов, а казахи – русских, старались держаться кучками, не ходить в одиночку, от беды подальше. В этот же раз Сания шла одна.
– Ты, чучмечка, что несешь? Зачем тебе скворечник, кур там держать вздумала? – спросил ее один из мальчишек, рослее и старше остальных и громко рассмеялся. – Ты что, страх потеряла здесь идти? Это наша дорога, проваливай! – он резко подошел к ней и вырвал из рук скворечник, больно ткнув ее в плечо.
Сания упала на одно колено, и заплакала, увидев, что старые мамины чулки от удара о землю порвались, и вниз побежала предательская стрелка, разрывая ткань дальше и делая невозможным скрыть происшедшее. Она разозлилась.
– Как ты? Как вы…? – она не могла подобрать слов, от отчаяния и растерянности, и в особенности по тому, что плохо говорила еще по-русски. – Я все расскажу братьям – они вас! Иттер[2]! Фашисты! – она, размахивая ранцем, ринулась на толпу мальчишек, толком не осознавая, что силы не равны, в надежде их оттолкнуть и забрать скворечник.
Это еще больше раззадорило пацанов, и ее побили: больно, стыдно, без свидетелей…
Домой Сания бежала короткой дорогой: по яркому полю, засыпанному белым, только что выпавшим снегом, который ослеплял и без того ничего не видевшие от слез и болезни глаза.
Вечером мать, увидев порванную одежду и грязный ранец с испачканными учебниками и тетрадями, больно ударила её, и велела ложиться спать…Соседка, мать одного из мальчишек, устроивших расправу, донесла матери о «постыдном» поступке Сании: злосчастных, с летевших с уст «фашистах». Сания, от несправедливости и обиды глотая слезы, уснула, всхлипывая, не ощущая, что в глазах огонек лампочки под потолком стал глуше, еле заметно виден.
Она проболела еще месяц, и вернувшись в школу после болезни поняла, что уже ничего не видит со второй парты. Через неделю матери пришлось купить ей очки в черной безобразной оправе.
Больше Сания не раскрывалась матери никогда.
Нечаянная расплата
Михайло Иосифович медленно, глядя себе под ноги, шел домой. Дорога была грязная, вся в колдобинах и ямах, еще больше развороченная густым весенним дождем, прошедшим накануне, совсем не пригодная к проезду транспортом, а уж тем более к пешему ходу.
В руках он держал старую, но крепкую еще советскую авоську с белым нарезным батоном и пачкой дешевого молока. Ноги его, обутые в резиновые сапоги, отяжелевшие от налипшей и слегка подсохшей уже местами грязи, шли тяжело, грузно, увязая и покрываясь новыми комками тягучей и липкой земли. Михайло Иванович, отыскав более или менее сухой участок, ступил на него и, остановившись, поднял наконец голову и огляделся вокруг. Весна, яркая, зубастая, смотрела на него, задорно пыхтя теплом, шедшим от земли и уходящим в небо тонкими струйками еле различимого пара. Тут и там, стреляя зелеными глазками, с ветвей глядели проклюнувшиеся и вот-вот готовые зацвести спелые налитые почки. А птицы, ватагами летавшие то низко к земле, то взмывая к верхним кромкам деревьев, верещали так, что в ушах звенело.
– Ух-х-х, – только и сказал Михайло Иосифович и неожиданно улыбнулся.
– Эй сосед! Здорово живешь? – сзади, гудя мотором, подъехал внедорожник. Михайло Иосифович услышал знакомый голос и повернувшись, увидел улыбавшийся щербатый рот Николая Архипова, его давнего приятеля, жившего по соседству.
– И тебе здравствуй, Николай Пахомыч, – ответил он в ответ.
– Залезай в машину, подвезу тебя! Грязь какая…
– Да, мне тут метров три осталось… Сам дойду, не переживай… ещё машину тебе перепачкаю…
– Садись говорю, сосед! Я ж из заграницы вернулся, есть что рассказать. Я вот видишь, – Архипов вытащил бутылку из сумки на заднем сидении, показывая, – виски купил, заграничного, дорогого. Выпьем может за мой приезд, отметим как-то?
Михайло мотнул головой.
– Да я в жизни не пил такое. Что это – и знать-то не знаю даже.
– Так и я не пил его раньше. Вот и испробуем. Ты вечером заходи, сосед. Посидим, поговорим. Я знаешь, эту Германию, Берлин то бишь – вдоль и поперек обошел. Есть чем поделиться. И Родина ж это твоя, как никак. Немец же ты по рождению, а? Верно, Шульц? – и со значительным видом Архипов подмигнул ему.
«Да, какой я там немец, – подумал Михайло Иосифович, – я и слова-то по-немецки не говорю».
Он вылез из машины и махнул вслед соседу рукой.
***
В последние годы Михайло Иосифович вел жизнь простую, неприметную, можно было даже сказать, затворническую. Как померла его жена Наталья Ильинична, женщина скромная, но характера твердого, сильного, сам он не сломался, как думали многие с ним случится. Но замкнулся, стал нелюдим. Редко когда выбирался из дома: если только за продуктами какими недалеко в ларек сходить или в поликлинику провериться, как где сильно прихватит.
Он уже и не помнил, кто и когда стал звать его вот так: на старорусский манер -«Михайло»: забыл, но особо и не возражал. Чистокровный немец и по матери, и по отцу, Михайло Иосифович немецкого не знал, обычаев никаких не соблюдал. Да и прожив всю жизнь в Казахстане и напитавшись культурами казахов и русских, уйгуров и других народов, считал себя скорее «немецким казахом», ну или на худой конец «русским немцем». Он знал, что дедов его сослали с Украины в Казахстан еще во времена раскулачивания, но дальше этого историю семьи не изучал. На эту тему говорить Михайло Иосифович особо не любил: вопрос идентичности бередил его душу, а поскольку ответ на искомое – «кто я» – не находился, то однажды он решил закрыть его для себя и не поднимать более.
Единственный сын его Артем, повзрослев и обзаведясь семьей, подал документ на репатриацию в Германию. Оттуда сын посылал переводы, часто звонил и уговаривал отца переехать к нему, но Михайло Иосифович отмалчивался и согласия не давал.
Ночами он часто просыпался в постели посреди пустого дома, от скрипа половиц или иного какого нечаянного глухого стука, и невольно искал глазами жену Наталью Ильиничну. Ему было пусто без нее. За всю семейную жизнь он редко был откровенен с ней в чувствах, но на похоронах ее неожиданно для всех вдруг завыл громко и протяжно, осознав, что потерял в жизни что-то самое ценное.
«Когда уж я наконец-то повстречаюсь с моей Наташенькой», – думал он все чаще.
– Сосед! Михайло Иосифович! Ты дома?
– Тут, я тут, – сказал Михайло Иосифович, выходя из курятника во двор и держа в руках теплое ещё, обмазанное пометом и облепленное перьями, яйцо, которое пока еще несла раз в неделю его единственная курица.
– Пойдем ко мне, посидим. Поляна уже накрыта, и тебе, Михайло, я думаю тоже полезно будет проветриться.
***
На столе стояли отварная картошка, зеленый свежий лук, очищенная и порезанная селедка и черный бородинский хлеб. Посредине стола красовались темная запотевшая бутылка виски, привезенная соседом из заграничной поездки, и поломанная на дольки плитка казахстанского шоколада. Сам Архипов много улыбался, шутил, показывая на телефоне фото Берлина и его достопримечательностей, говорил и говорил, так что Михайло Иосифовичу оставалось только кивать и слушать.
– Зря ты, Михайло, к сыну не переедешь! Что здесь тебе ловить-то осталось? Ни жены, ни семьи, ни собаки даже нет у тебя, Шульц! Дай-ка я налью тебе этого напитка – вис-ки, – сказал, растягивая слова и расплываясь в довольной улыбке Архипов и разливая напиток в высокие граненные стаканы.
– Да, что я? Я-то что… Здесь моя Родина. В Казахстане…
– Не придумывай ты, Михайло! Кто по крови немец, казахом или русским никогда не станет, – они молча чокнулись и Архипов залпом выпил весь стакан, – взгляни на себя, ты ж до мозга костей немецкой выдержки, как хорошее такое немецкое пиво. Ну и педант ты такой же, как и они. И структурой, так сказать, мышления немецкой породы…Я тебе знаешь, что скажу? – переменившись в лице, ставшим вдруг хмурым, неожиданно тихо сказал ему Архипов, – я тебе так скажу: после поездки я как-то иначе на немцев и на Германию смотрю! Вдруг вспомнились мне несмываемые их грехи перед нашим советским народом…
Михайло Иосифович удивленно взглянул на соседа.
– Я тебе так скажу, Михайло, – продолжил тот, – только там я понял вдруг, что не-на-ви-жу их всей душой! – выпалил Архипов и сверкнул глазами, – там знаешь, как? Идешь по местам этим…и таблички висят, вроде того, с надписью «Мы об этом никогда не забудем» – это бишь означает, что они тот «грех» свой и раскаяние увековечить хотят…сукины сыны! И мы им этого тоже не забудем! Я, я лично не забуду!
Михайло Иосифович молчал, опустив голову вниз и не глядя на Архипова.
– Что ж ты молчишь, Михайло?. Или тебе сказать нечего? – он вглядывался в глаза Михайло Иосифовича, словно злясь и распыляясь от его затянувшегося молчания, – скажи что-нибудь?
– Что я скажу тебе, Николай Пахомыч, дело оно темное…прошлое…
– Да, какое же оно прошлое, если там, в Германии до сих пор есть эти фашистские гады! Они живут, размножаются, проповедуют свои идеи…и тихо ждут, как затаенный зверь своего часа, чтобы вдруг напасть снова, как только такие, как мы, потеряем бдительность…- Архипов выпив второй стакан виски и изрядно уже опьянев, смотрел на Михайло Иосифовича, не мигая и уже совсем не улыбаясь.
– Так что же ты молчишь, Михайло?.. Или тебе сказать нечего? – Архипов встал из-за стола, подошел вплотную к соседу и пахнув в лицо смесью алкоголя и соленой рыбы, прошипел, – или ты, гнида фашистская, тоже тихо сидишь, как и они, и только и ждешь своего часа, чтобы напасть на нас?
– Да, как ты смеешь? – прошептал Михайло Иосифович и приподнявшись со стула уперся лбом в лицо Архипова.
– Сволочь ты, Шульц. Фашист он и есть фашист… – проговорил Архипов и улыбнулся.
Михайло Иосифович, схватив рукой стоявшую рядом бутылку недопитого виски со всего размаху ударил ею в висок Архипову, и тот, закатив глаза, как-то сразу обмяк и рухнул на пол ему под ноги. Струйка ярко алой крови поползла от виска Архипова и образовала лужицу около грязного сапога Михайло Иосифовича…
***
Летом того же года в следственном изоляторе города Алматы следственно-арестованный по статье сто шестая часть третья УК РК «Умышленное причинение тяжкого вреда, повлекшей смерть потерпевшего» Шульц Михаил Иосифович покончил жизнь самоубийством посредством повешения. Накануне он написал записку, «что просит никого не винить в своей смерти, и будет рад наконец-то уже встретиться со своей Наташенькой».
[1] Тәте – «тетя» (перевод с каз.яз.)
[2] Иттер– «собаки» (перевод с каз.яз).
Jablonja 